Репродукции

У одного моего знакомого стены были увешаны картинами.

Вернее, не картинами, а распечатками. Обыкновенными листами из цветного принтера, кое-где уже выгоревшими по краям. Над письменным столом висел Левитан, в коридоре — Шишкин, возле книжного шкафа — Репин. Айвазовский почему-то оказался на кухне, рядом с дверью на балкон, и море его при вечернем электрическом свете казалось особенно ненастоящим.

Я долго разглядывал всё это, а потом спросил:

— Зачем?

Знакомый сидел у окна и чинил какую-то детскую игрушку.

— Что зачем?

— Картины.

— А-а…

Он оглянулся на стену.

— Для детей. Пусть смотрят. Хочу, чтобы с детства привыкали к хорошей живописи.

— Привыкнут.

— Вот и я думаю.

— Узнавать будут.

Он поднял голову.

— А это плохо?

— Почему плохо? Полезно. Будут знать: это Шишкин, это Левитан, это Репин.

Он усмехнулся.

— Тебе лишь бы придраться.

— Я не придираюсь.

Я подошёл ближе к стене. На одном листе была репродукция так сильно увеличена, что мазки художника распались на цветные квадратики.

— Просто узнавать картину и видеть её — не совсем одно и то же.

Он отложил игрушку.

— А что значит — видеть?

— Не знаю.

— Хороший ответ.

— Я серьёзно. Не знаю.

Мы помолчали.

Из соседней комнаты донёсся детский смех, потом что-то упало, и сразу послышалось:

— Это не я!

Знакомый даже не повернул головы.

— А ты попробуй, — сказал я.

— Что?

— Сходите все вместе в музей.

— Мы и так ходим иногда.

— Нет. Не так. Без экскурсовода, без лекции, без “смотрите, дети, перед вами великий русский художник”. Просто ходите и смотрите.

— И что?

— Ничего. Посмотри, возле чего они сами остановятся.

Он пожал плечами.

— Дальше?

— Если какая-нибудь картина их действительно заинтересует — запомни её. Или сфотографируй название. А дома попроси написать про неё несколько строк.

— Сочинение?

— Не называй это сочинением. Иначе сразу начнут писать, что художник хотел показать красоту родной природы.

Он рассмеялся.

— Это точно.

— Спроси просто: что ты увидел? Что, по-твоему, там происходит?

— И всё?

— И всё.

Я уже собирался уходить, но у двери добавил:

— Только ты тоже напиши.

Он нахмурился.

— Зачем?

— Интересно будет.

— Что именно?

— Потом увидишь.

Он посмотрел на меня подозрительно.

— Ты уже знаешь, что должно получиться?

— Нет.

Это было не совсем правдой.

Но объяснять я ничего не стал.

Через неделю он позвонил.

Поздно вечером.

— Ты спишь?

— Нет.

— Мы сходили.

Я сразу понял, о чём речь.

— Ну?

— Странная история.

Он говорил тихо. Наверное, дети уже легли.

В музее они провели почти три часа. Сначала всё шло обыкновенно: дети быстро пробегали одни залы, в других задерживались. Младшая дочь долго рассматривала женский портрет. Старший сын несколько раз возвращался к большой картине с людьми в комнате.

— Я его спрашиваю: “Чего ты там смотришь?” А он говорит: “Ничего”.

— Правильно.

— Что правильно?

— Ничего. Рассказывай.

Знакомый помолчал.

Вечером он дал им бумагу.

Сын сначала отказывался.

— Я не знаю, что писать.

— Пиши, что видел.

— Там люди.

— Вот и пиши про людей.

Через двадцать минут мальчик принёс лист.

На картине, как он написал, один мужчина был сердит, но притворялся спокойным. Женщина рядом это понимала и поэтому старалась не смотреть ему в глаза. А другой человек, стоявший немного в стороне, будто ждал удобного момента, чтобы уйти.

— Ты представляешь? — спросил знакомый.

— Представляю.

— Подожди.

Он сам выбрал ту же картину.

Не специально, как он уверял. Просто она тоже почему-то запомнилась ему сильнее остальных.

И написал, что центральная фигура кажется внешне спокойной, но внутренне раздражённой; что женщина рядом чувствует напряжение и избегает прямого взгляда; что человек в глубине композиции выглядит так, словно психологически уже не участвует в происходящем и хотел бы покинуть комнату.

— Практически одно и то же, — сказал он.

— Похоже.

— Но мы не разговаривали об этой картине.

— Я понял.

— Вообще.

— Верю.

Мне было слышно, как он ходит по комнате.

— Ладно, думаю, совпадение. Потом беру лист дочки.

Она выбрала тот самый женский портрет.

Написала:

“Она очень красивая, но ей надоело, что все знают, что она красивая”.

Я засмеялся.

— Чего ты смеёшься?

— Хорошо сказала.

— А я написал: “В лице чувствуется усталость человека, вынужденного постоянно соответствовать представлению окружающих о нём”.

Теперь засмеялся он сам.

— Красиво написал, конечно.

— Очень.

— Но смысл-то тот же!

— Наверное.

Он снова замолчал.

Потом спросил:

— Откуда они это взяли?

— Что именно?

— Ну вот это всё.

— Откуда обычно люди что-нибудь берут?

— Не знаю. Поэтому и звоню.

За стеной у него, кажется, работал телевизор. Кто-то говорил быстро и весело, потом заиграла музыка.

— Может, просто увидели, — сказал я.

— Дети?

— У них глаза есть.

— Я понимаю, что глаза есть. Но почему они увидели именно это?

Я не ответил.

Он продолжал ходить.

— Самое странное, я ведь сыну никогда не говорил, что на картине кто-то сердится. И про женщину эту тоже. Мы вообще про такие вещи почти не разговариваем.

— Наверное.

— А написали одинаково.

— Не совсем одинаково.

— Ну хорошо. Почти.

Мы ещё немного поговорили и попрощались.

Через месяц я снова оказался у него дома.

Часть распечаток со стен исчезла.

На кухне Айвазовского уже не было. На его месте висел детский рисунок: огромный корабль, зелёное море и солнце с длинными лучами, хотя солнце почему-то находилось под облаками.

— Ремонт? — спросил я.

— Нет.

Он налил чай.

В гостиной остались Репин и Левитан, но теперь между ними было большое пустое место.

— А картины куда дел?

— Надоели.

— Детей к живописи больше не приучаешь?

— Приучаю.

— Как?

Он посмотрел на меня и пожал плечами.

— Ходим иногда.

В это время из комнаты вышла дочь.

Увидела меня, поздоровалась и остановилась возле окна.

На подоконнике лежал музейный буклет.

— Пап, — сказала она, — помнишь ту старушку?

— Какую старушку?

— Ну ту, в синем.

— Не помню.

— Которая сидела возле стола.

— А-а. Помню.

— Она не ждала сына.

— Почему?

Девочка задумалась.

— Не знаю. Просто не ждала.

Отец хотел что-то сказать, но промолчал.

Дочка ушла.

Он взял чашку, отпил чай и посмотрел вслед.

Потом спросил:

— А тебе тогда правда было интересно, что получится?

— Правда.

— И ты ничего заранее не знал?

Я посмотрел на пустое место между Репиным и Левитаном.

— Догадывался.

Он кивнул, словно именно этого ответа и ожидал.

За окном начинался дождь. По стеклу прошла первая капля, потом вторая. Знакомый машинально посмотрел на улицу.

Через несколько секунд я заметил, что его сын, сидевший за столом в соседней комнате, тоже смотрит туда же.